Эпилог.

Темнота. После ослепительной – последней – вспышки огня перед глазами эта темнота кажется черной и мягкой, как бархат. Я пытаюсь проморгаться, но не получается – как будто у меня больше нет век.

Или глаз.

Но я ведь вижу!

Итак, Гарри, у тебя получилось.

Я пытаюсь обернуться, и меня преследует странное ощущение – словно у меня нет шеи. А может, и головы.

Я не вижу собеседника, но узнаю голос. Голос директора Хогвартса Альбуса Дамблдора. Моего вечного защитника. Того, кто отдал за меня жизнь.

Так. Значит, я умер.

Гарри? — голос, но не звук. Я слышу его, как слышат собственные мысли.

Да, профессор. Вольдеморта больше нет.

Я знал, что ты справишься. Что же, Гарри, ты заслужил отдых.

Я медлю, прежде чем задать единственно важный сейчас вопрос. Подозреваю, у меня вообще отсутствуют и лицо, и тело, поскольку мой невидимый собеседник не подбадривает меня «быть смелее и спросить о чем угодно», как бывало все школьные годы.

Ему достаточно было только взглянуть, чтобы понять ход моих мыслей.

Значит, он не видит меня.

Но он знает, что я здесь.

Где — здесь?

Наконец я глубоко вздыхаю – или не вздыхаю, а просто пережидаю паузу, необходимую для глубокого вздоха — и спрашиваю.

Профессор Дамблдор… Где мы?

За гранью привычного мира, — спокойно отвечает он.

Значит, и Вольдеморт..?

Нет. Сюда уходят души. А его душу ты сжег. Он больше не воплотится.

Но его душа… Она ведь была и моей! Значит, меня тоже не должно быть! Он говорил, что я останусь лишь чьим-либо воспоминанием, лишившись её! Как же он погиб, а я — у меня ведь тоже больше...

Гарри, Волдеморт слишком много лет занимался лишь Тёмными искусствами. Ему невдомек представить себе, что существуют силы, способные сохранить нас даже в схватке, где нет шансов на выживание. Эти силы составляют нашу энергетическую основу. У тебя они есть.

Какие?

Любовь, мой мальчик. Доблесть. Готовность к самопожертвованию. Ты был готов умереть, начиная собственную битву за этот мир.

Ну, я и умер.

Не совсем.

Я чувствую себя озадаченным. Как можно «не совсем» умереть, когда тебя больше нет?

И ещё – меня не отпускает чувство, что моя память начинает отдаляться, как берег за кормой корабля. А я позабыл на этом берегу нечто важное.

Я решаю поторопиться.

Профессор Дамблдор… Вы ведь отдали свои силы мне.

Кто-то сказал мне об этом. Давно.

Я не помню, кто.

И где это было. «Хогвартс» сделался просто словом, внушающим приятные воспоминания и смутную печаль. Я уверен, что ещё несколько минут — или часов — назад всё было иначе.

А теперь я не могу назвать никого из тех, кто был — должен был быть – рядом со мной до того, как я оказался здесь и в ушах затихли последние крики Вольдеморта.

Как же Вы оказались здесь?

Гарри. Я оказался здесь так же, как и ты. Я действительно отдал тебе свои магические способности, накопленные за жизнь. За эту жизнь, Гарри.
Каждый поступок оставляет на нас собственный отпечаток. Вероятно, после этого действия я заслужил право на отдых. По крайней мере, я так думаю.
Хотя я обладаю тем, что принято называть душой, а ты – теперь – нет. И признаюсь, я не надеялся, что ты сохранишь хоть толику прежнего Гарри, чтобы вспомнить меня..
Я ждал здесь для того, чтобы встретить и проводить тебя.

Проводить? Куда?

Туда, где ты отдохнешь и исцелишься от последствий своего славного сражения.

Каким образом? — Спрашиваю я с сомнением, тщетно пытаясь припомнить, откуда у меня может быть уверенность, что как раз соглашаться на отдых мне и не следует. Мои тщетные попытки оживить угасающую память начинают нервировать меня. Если я и дальше буду этим заниматься, я закричу от раздражения.

Ты заснешь, Гарри. Если можно так выразиться. Твоё «Я» — а это единственное, что мы забираем с собой, покидая землю – очистится и вновь станет юным, хранящим внутри себя опыт, но не отягощенным памятью о прожитом. А затем твоя сущность снова обретет оболочку, именуемую душой, и вернется в мир, чтобы возродиться в теле. У тебя сохранилось достаточно силы, чтобы в будущем, появившись на свет, опять сделаться великим магом.
Ты готов, Гарри?

К чему? — Как дурак, спрашиваю я.

Идти. Нас уже ждут.

Я вижу, как впереди появляется свет. Теплый, неописуемых оттенков – от небесно-голубого до переливающегося солнечного. Он манит к себе.

Как только я думаю об этом, я чувствую, что он приближается – или это я приближаюсь к нему?..

Стоп!

Гарри, в чем дело? — В голосе Дамблдора возникает чуть заметное беспокойство.

Я должен вспомнить. Мне кажется, я что-то обещал. Я должен это вспомнить! Что это было?

Гарри…

Нет! Стойте!

Я мучительно ворошу тот пепел, который был моей памятью. Пусто. Но ощущение несделанного дела – или невыполненного долга – не покидает меня.

Какой долг может у меня оставаться, если Тёмный Лорд мертв?

Темнота. Бархатная темнота вокруг. Мне по-прежнему кажется, что она о чем-то напоминает мне. Я уже видел темноту, сулящую отдых. Но она была… мягче. Она была ближе к моему лицу. К глазам.

Глаза.

Я вспомнил.

Черные глаза с непроницаемым выражением.

Северус.

Я обещал вернуться. Я написал в своем письме к нему «До свидания», а не «Прощай».

Профессор Дамблдор.

Что, Гарри?

Я должен вернуться.

Мне нечем чувствовать. Но я чувствую его замешательство, перерастающее в панику.

Гарри, это невозможно.

Здесь нет ничего невозможного! Я доказал это!

Гарри, — паника усиливается. — Ты не в состоянии этого сделать.

Почему? Вы сами сказали, что моей силы достаточно, чтобы воплотиться ещё раз, даже, чтобы стать сильным магом!

Да. Лет через двести.

Лет. Через. Двести.

Он уже умрёт. Без меня. Не дождавшись меня.

Я хочу сделать это сейчас.

Гарри! — в голосе Дамблдора слышится гнев с нотками странного понимания — Ты ещё не восстановился. Ты не в силах вернуться сейчас в мир – на это уйдет вся оставшаяся у тебя сила. Ты сделаешься сквибом.
А в будущем ты можешь стать величайшим волшебником среди всех, кто вообще когда-либо жил.

К чёрту магию. К чёрту будущее.

Нет!

Я сказал, к чёрту! Я хочу домой. Он ждёт меня.

Долгий тяжелый вздох, который я слышу, не имея слуха.

Итак, ты всё же вспомнил. Любопытно, как тебе удалось. Твоя память должна была рассыпаться прахом следом за душой.

Есть нечто сильнее памяти и смерти. Клише? Ну и пусть.

Но ведь вы же помните всё! Если я не должен – почему помните вы? — Я чувствую, что из моего голоса пропадают почтительные интонации. Однако Дамблдор не сердится.

Боюсь, Гарри, ты задал вопрос, который я вынужден обойти молчанием. Да, я помню прожитую жизнь. Успокоит тебя, если я скажу, что помню и предыдущее своё воплощение? Тебе ещё рано вникать в эти сложности, Гарри. Ты слишком юн.

Юн, сэр? Я ведь уже умер.

Это не имеет значения. Извини, я не могу сказать тебе большего. Это Высшая магия, её не изучают не только в Хогвартсе – вообще нигде.
Однажды ты узнаешь ответы на свои вопросы. Когда-нибудь, но не теперь.
И раз уж мы заговорили о смерти – да, ты умер. Ты оплакан и похоронен с великой благодарностью и скорбью. Ты спас мир, и мир всегда будет тебя помнить.
Печаль твоих друзей проникнута гордостью за тебя, Гарри.

Я молчу. Молчу, потому что боюсь тех слов, в которых может вырваться мое мнение по этому поводу. И, кажется, Дамблдор правильно трактует мое молчание.

Что тебя смущает?

А Северус? Профессор Снейп, — произношу я почти по слогам. — Его печаль тоже легка и светла? Или он неделями не покидает темниц? Бродит ночами по пустынным холлам? Пьёт, пытаясь уничтожить себя и свою память? — Мне внезапно становится безразлична реакция Дамблдора, и я завершаю обвиняюще. — Ведь меня там больше нет!

Дамблдор молчит. Не могу сказать, что его безмолвие меня обнадеживает. Я совсем не помню Хогвартс, не помню ни однокурсников, ни преподавателей, но Северуса помню. Я содрогаюсь при мысли, что даже освобождение от Тёмного Лорда могло не принести ему облегчения. Смирился ли он с моей гибелью? Или ищет способа сделать свою жизнь как можно короче?

Наконец Дамблдор медленно поизносит:

Гарри. Я хочу, чтобы ты понял меня. Отсюда не возвращаются по собственному желанию. Здесь мы должны находить успокоение. И чем быстрее ты перестанешь противиться, тем скорее забудешь свои тревоги.

Действительно. Забуду тревоги. Куда уж проще! Остается пойти напролом.

Сэр, я дал слово. Там, в последнем письме. Не думаю, что я забуду об этом, даже если вы будете пытаться заставить меня.

Впервые я чувствую, что Дамблдор по-настоящему теряется.

Ох, Гарри. Я, конечно, должен был предположить подобное. Ты всегда поступал наперекор правилам. Но здесь правила установлены не нами.
Ты сгорел в магическом огне своего последнего заклятия. У тебя нет сейчас души, Гарри. У тебя ничего нет. Ты – только мысль, сущность, а не субстанция.
На создание души уйдет вся сила – какая у тебя была, есть и может быть в будущем.

Ну и пусть, — упрямо твержу я.

Да…— тянет Дамблдор, и я почти слышу в его голосе знакомую усмешку, — так я и знал, что это случится.

Если бы я мог дышать, я затаил бы дыхание. Наконец осторожно осведомляюсь:

Сэр... сколько прошло времени…пока я здесь?

Думаю, сейчас в Хогвартсе весенние каникулы.

А сколько уйдёт на возвращение?

Ещё столько же. Гарри… Это может быть больно.

Я смеюсь.

Не больнее, чем сжечь душу. Особенно когда есть цель.

Вы поможете мне?

Глубокое молчание.

Да, помогу.

Раньше, чем я смог обдумать это, я спрашиваю:

Почему?

Потому, мальчик, что ты убедил меня: любовь может быть сильнее смерти. Ты заслуживаешь уважения. Два раза ты должен был сделать трудный выбор, Гарри, и с честью справился с каждым. — Я смутно удивляюсь, слыша в голосе Дамблдора гордость.

Значит, он знал. Он знал о нас всё. Я думаю, что, наверное, догадывался о том, что он знает.

Я принимаю решение не обсуждать эту тему и задаю следующий вопрос:

Профессор… А Вы? Вы не можете вернуться? — Он не отвечает, и я понимаю. — Мы ещё встретимся когда-нибудь?

Я не знаю, Гарри. Но думаю, вряд ли. Мы бы, вероятно, не узнали с тобой друг друга, встретившись вновь. Но помни: ты молодец. Я горжусь таким учеником.
А теперь, если ты готов…

Я хочу кивнуть, но знаю, что мне нечем это сделать. Тогда я просто говорю:

Да.

Вселенная приходит в движение. Тьма и пустота начинают кружиться, тоннель света исчезает в бешеном мелькании.

Мне кажется, это длится целую вечность. Я боюсь, что на земле могли пройти десятки лет и содрогаюсь от мысли, что не успею. Но он ведь должен меня дождаться?

От бесконечного вращения к горлу подступает тошнота.

И с ней – осознание того, что «мысль» не может вырвать.

Но вырвет. Я прижимаю руку ко рту – и чувствую собственное прикосновение. А потом медленно открываю глаза.

Зелень. Надо мной подрагивают крупные зеленые листья. Дерево.

И не одно. Целая роща. Или сад.

Память возвращается приливной волной, и я понимаю, что место мне незнакомо. Во всяком случае, это не Хогвартс.

Где я?

Я медленно сажусь, потом поднимаюсь на ноги. Ощущения такие же, как когда я вываливался из камина к его креслу. Под насмешливый взгляд и неизменный комментарий.

Мне больше никогда не воспользоваться самостоятельно дымолетным порошком. И волшебной палочкой. Мне больше не играть в квиддич.

Я прислушиваюсь к себе. Мне не жаль. Нисколько.

Магический мир больше не услышит о Гарри Поттере. Зато у меня снова есть тело. И душа.

Моя собственная душа.

Голова кружится, и я чуть не падаю, когда мне на плечо с размаху приземляется громадная белая сова с янтарными глазами.

— Хедвиг!

Она довольно ухает и радостно щиплет меня за ухо.

Теперь я понимаю, где я.

Закрыв глаза, я шепчу: «Спасибо, профессор Дамблдор.»

Я в поместье Снейпов.

****

Большой дом в мрачновато-чопорном викторианском стиле выглядит ещё более величественным, когда я приближаюсь к нему вплотную. Я осторожно поднимаюсь по лестнице на террасу, идущую вкруговую вокруг дома на уровне второго этажа.

Хозяин должен быть здесь, если ко мне прилетела Хедвиг. К тому же на дворе разгар лета, а не учебный год. Да и Дамблдор не отправил бы меня сюда просто так.

Я осторожно заглядываю за угол и замираю на месте.

Он там. Он сидит в кресле, скрестив ноги, и сосредоточенно что-то читает.

Мой дневник, доходит до меня спустя несколько минут.

Я стою и смотрю на него, чувствуя, как начинает щипать глаза.

Он один. И он остался бы одиноким до конца, если бы я не вернулся. Читая и перечитывая мою дневниковую скоропись и уверяя себя, что ему хорошо в одиночестве.

Но теперь я снова здесь. Чтобы раздражать его, смешить, сердить, выводить из равновесия и вечно не давать покоя. Потому что отныне я знаю, что такое покой и где он находится. И здесь я такого покоя не хочу. Если он неизбежен, как всякий финал, мы придём туда вместе.

Я не буду плакать. Во всяком случае, не сейчас. Сначала я должен обнаружить своё возвращение.

Внезапно он опускает раскрытую книгу на колени и, выругавшись, запрокидывает голову. Я вижу его профиль с орлиным носом, судорожно сжатые челюсти и тёмные глаза.

В них блестят слёзы.

Я отпускаю Хедвиг, и она улетает в глубь сада.

— Чёртов мальчишка! — шипит он сквозь зубы, мучительно нахмурившись.

Я выхожу из-за угла на солнце. Я иду к нему по террасе, но он не видит меня. Его глаза закрыты.

Я опускаюсь перед ним на колени и накрываю его руки своими ладонями.

Он вздрагивает. Черные глаза распахиваются и мгновенно втягивают меня в себя.

Я улыбаюсь, чувствуя, как дрожат и немеют губы, и говорю:

— Северус…

Он вытягивает руку и прикасается к моей щеке. Молча.

— Я вернулся, Северус, — шепотом говорю я, глядя ему в глаза.

— Да уж. Давно пора. Где тебя носило так долго? – Его голос срывается.

Он выскальзывает из кресла и оказывается на полу рядом со мной. И яростно прижимает меня к себе.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Я продолжаю смотреть на него, чувствуя, что глаза всё-таки наполняются слезами. Я хочу насмешливо хмыкнуть в ответ на его последнюю реплику, но чувствую, что горло перехвачено спазмом.

Я смаргиваю, и одна из слезинок срывается и катится по щеке. Я хочу думать, что он её не заметит, но, как обычно, ошибаюсь. Он всегда замечает всё, что касается меня.

Он смахивает каплю пальцем. От него слабо пахнет травами и ещё, еле уловимо, дымом. Родной запах.

Я улыбаюсь ему сквозь слёзы и вижу, как он улыбается в ответ. Углы его рта чуть вздрагивают.

— Добро пожаловать домой, мистер Поттер.